главная страница / библиотека / обновления библиотеки

И.Я. Златкин

Не синтез, а эклектика.

// НАА. 1970. №3. С. 80-88.

1. Ещё в 1961 г. в статье, посвящённой Г.Е. Грум-Гржимайло, обрисовав в нескольких словах развитие мирового востоковедения от Дегиня до наших дней, Л.Н. Гумилёв следующим образом характеризовал итоги работы историков-востоковедов: «Кабинетные учёные разрабатывали и сводили новые материалы, как всегда, не соглашаясь друг с другом… Возникла огромная, противоречивая литература… Нерешённые проблемы бросались, так как возникали всё новые из-за притока новых материалов, и обширная библиография грозила подменить собой науку, заменив ответы на волнующие вопросы ссылками на разноречивые мнения многочисленных авторов. Это положение стало особенно острым в конце XIX в…». [1] Создалась «критическая» обстановка. Но Г.Е. Грум-Гржимайло, видя, что «его любимый предмет вот-вот будет похоронен под грудой названий, номеров журналов, ссылок и сносок», взялся за труд «сведения всех существовавших точек зрения и выяснения частных проблем этнологии, хронологии, исторической географии и истории Центральной Азии… К счастью, было ещё не поздно». [2]

Л.Н. Гумилёва особенно привлекает в трудах покойного учёного его метод исследования истории в тесной связи с факторами географического характера, что открывало перед историками «огромные перспективы, позволяющие от простого перечисления событий перейти к построению истории Центральной Азии» на более высоком уровне. «Вместе с тем чёткость постановки и решения частных проблем, достигнутая Г.Е. Грум-Гржимайло в его последних работах, лишила права на существование множество легковесных гипотез, которые охотно выдвигались научными работниками, знакомыми не с предметом в целом, а с частностями». [3]

Столь же критически оценивает Л.Н. Гумилёв работу востоковедов и в наши дни. Возвращаясь к вопросу о заслугах Г.Е. Грум-Гржимайло, он недавно писал: «К сожалению, при жизни автора его труд не получил признания, так как методика сопоставления сведений из древних текстов с физико-географическими данными была непривычна для специалистов востоковедов, занимавшихся переводами источников или их пересказом». [4]

(80/81)

Исходя из этих оценок, Л.Н. Гумилёв настойчиво призывает историков следовать по пути, проложенному Г.Е. Грум-Гржимайло, чей труд «делит собой историю науки, открывая новый её период, который стал не менее плодотворным именно благодаря ему». [5] Мы не знаем, какие труды и каких востоковедов имеет здесь в виду Л.Н. Гумилёв, но ясно, что история востоковедения чётко делится им на два периода — до и после Грум-Гржимайло. «На долю нашего поколения, — заключает Л.Н. Гумилёв, — выпала уже облегчённая задача: у нас есть пример, которому мы можем следовать. Со времени сводки Грум-Гржимайло прошло уже более 30 лет и снова накопилось много материала. Тот, кто возьмёт на себя свести его воедино, будет научным наследником великого учёного». [6]

Ознакомление с многочисленными работами, опубликованными Л.Н. Гумилёвым после 1961 г., позволяет думать, что, возможно, именно он намерен взять на себя решение этой задачи. В данной короткой статье мы позволим себе привлечь внимание к некоторым, на наш взгляд главным, положениям концепции Л.Н. Гумилёва, сформулированным им в трёх последних публикациях, из которых две — в журнале «Народы Азии и Африки». [7]

В одной из названных статей он, следуя примеру Грум-Гржимайло, пытается с помощью «историко-географического синтеза» раскрыть и объяснить историю кочевых народов Евразии. К чему же приводит этот «синтез»? Л.Н. Гумилёв утверждает, например, что сила «кочевников (здесь речь идёт о хунну, тюрках и монголах. — И.З.) была прямо пропорциональна количеству их скота, которое определялось пастбищной площадью, а последняя зависела от дождей, выпадающих в степях». Отмечая, что усыхание степи имело место и в древности, он делает вывод: «История хуннов отреагировала на это чрезвычайно чутко — Хуннская держава погибла». В XIII в. усыхание сменилось увлажнением, в связи с чем «монгольские ханы XIII в. решали внешнеполитические задачи военным путём, и средства для подобных решений давало им именно изобилие скота и людей». Вскоре степь подверглась новому усыханию, что «приводит к острому кризису монгольского кочевого хозяйства к началу XIV в., к резкому и всё прогрессирующему сокращению военных возможностей монгольских ханов». В XVI в. усыхание степи продолжалось, и «снова кочевники покидают свои родные степи… Так, узбеки переселяются в Мавераннахр, калмыки — на Нижнюю Волгу. Нет больше организованных военных походов… теперь племена со своими вождями движутся в поисках пастбищ и водопоя для скота. Это усыхание знаменовало начало конца срединно-азийской культуры». [8]

Приведённые примеры, а их число можно увеличить, убедительно свидетельствуют о том, что нельзя признать основательным утверждение Л.Н. Гумилёва, будто его синтетический поход «не имеет ничего общего с географическим детерминизмом Ш. Монтескьё и Л. Мечникова». [9] Кроме того, нам кажется, что автор недостаточно осведомлён о фактическом ходе, по меньшей мере некоторых из упоминаемых им событий (монголы XIII-XIV вв., узбеки XVI в. и калмыки XVI-XVII вв.). Это приводит к тому, что подлинные факты истории используются для подкрепления сконструированной им схемы. Отметим также, что позиция Л.Н. Гумилёва имеет

(81/82)

ряд общих черт с концепцией А. Тойнби и Э. Хантингтона. Последнее обстоятельство само по себе, конечно, ещё ни о чем не говорит, но если учесть, что Л.Н. Гумилёв ранее отрицательно высказывался о концепции А. Тойнби, то совпадение или даже сближение их взглядов по некоторым важным вопросам истории народов Центральной Азии не может не вызвать недоумения. Правда, А. Тойнби считает решающей причиной всех крупных исторических выступлений кочевых народов усыхание степей, а Л.Н. Гумилёв, как мы видели, объясняет могущество и завоевательные войны этих народов увлажнением степей. Но такое различие не имеет принципиального значения.

Свой метод привлечения географических данных для объяснения истории народов Евразии Л.Н. Гумилёв именует «новым подходом»: «В отличие от географических детерминистов» и других школ мы устанавливаем только эластичность ландшафтных зон в зависимости от климатических колебаний и рассматриваем этническую среду как показатель, чутко реагирующий на изменение внешней среды, т.е. природы. Благодаря новому подходу удалось установить, что пространство степей, служивших экономической базой для кочевого хозяйства, то сокращалось, то снова увеличивалось». [10] Но этот подход вовсе не нов. Он имеет долгую историю и восходит едва ли не к Ибн-Халдуну, а его современными представителями являются уже упоминавшиеся А. Тойнби и Э. Хантингтон.

2. Человек, по словам Л.Н. Гумилёва, существует в коллективе, который, в зависимости от угла зрения, рассматривался то как общество, то как народ, народность. Мы не будем придираться к этой нечёткой формулировке, для нас важнее понять мысль автора. Л.Н. Гумилёв утверждает, что общество и народность — понятия несоизмеримые и несопоставимые, подобно, например, весу и длине. «Общественное развитие человечества, — писал он в 1966 г., — хорошо изучено, и закономерности его сформулированы историческим материализмом… Зато вопрос о народностях, которые мы будем именовать, во избежание терминологической путаницы, этносами, полон нелепостей и крайне запутан». [11] В своей новой работе он продолжает: «Развитие общественных форм — движение спонтанное… На эту сторону истории ни географические, ни биологические воздействия влиять не могут». Но смена общественно-экономических формаций «не охватывает тех воздействий на человечество, которые связаны с проявлениями физико-химических и биологических процессов». Между тем, «приспособляясь к различным ландшафтам… люди вырабатывали систему навыков и обычаев, что повлекло разделение человечества как вида на разнообразные коллективы, которые называются этносами». [12]

Итак: а) общественное развитие = развитие общественных форм = только смена экономических формаций; б) эта сторона истории изучается историческим материализмом, им хорошо объяснена, её закономерности, установлены; в) вопрос о народностях, т.е. этносах, крайне запутан, полон нелепостей. Между обществом и этносом нет ничего общего; этносы различаются системами навыков и обычаев.

Но что такое народ, народность, или что то же, этнос? В работах Л.Н. Гумилёва мы находим такие ответы: этнос — коллектив особей, противопоставляющий себя всем прочим коллективам; этнос — явление не социальное, свойственное всем общественно-экономическим формациям;

(82/83)

этнос — специфическая форма общения вида Homo sapiens, этнос — биологическая единица, а этническое разделение человечества — один из способов адаптации в ландшафтах. [13] Л.Н. Гумилёв утверждает, что географический ландшафт воздействует на этносы принудительно, как и на представителей животного мира, заставляя их варьировать в определённом направлении, что «характер культуры складывающейся народности определяется вмещающим ландшафтом через его экономические возможности». [14] Таким образом, историчаеская [историческая] наука, по его мнению, не должна заниматься проблемами этноса и этногенеза. Он отводит этим проблемам место на стыке трёх наук — истории, географии и биологии. Вот тот путь, следуя которому, Л.Н. Гумилёв обещает внести ясность в указанные проблемы.

Вряд ли можно согласиться с такого рода утверждениями. Известно, что Маркс, Энгельс и Ленин оставили немало трудов и отдельных высказываний о племенах, народностях, нациях и т.п. (отметим, кстати, что, по мнению Л.Н. Гумилёва, именно совпадение этноса с государством образует нацию современного типа [15]). Можно допустить, что некоторые выдвинутые ими положения нуждаются в уточнении в свете новейших достижений науки. Однако каждое уточнение такого рода должно быть тщательно объяснено и аргументировано. К сожалению, Л.Н. Гумилёв не всегда поступает таким образом.

Хорошо известен, например, ход мыслей Ф. Энгельса, рассматривавшего появление народностей как естественный результат роста производительных сил и производительности труда, роста численности и плотности населения, в силу чего племена, сливаясь, образовывали народы, народности, а обособленные до этого племенные территории становились общей территорией этого народа. Совершенно очевидно, что приведённая выше формулировка Л.Н. Гумилёва отличается от того, что мы видим у Ф. Энгельса. Однако Л.Н. Гумилёв в своих работах никак этого не оговаривает.

Более того, Л.Н. Гумилёв неадекватно излагает взгляды Ф. Энгельса по рассматриваемому вопросу: «Может показаться экстравагантным аспект, в котором человечество предстаёт как антропофауна, но начало этому типу исследования положили Дарвин и Энгельс. Последний даже определил, что стимулом развития цивилизации были не столько идеи или глубокие политические соображения, сколько алчность — эмоция, коренящаяся в сфере подсознания, функция высшей нервной деятельности, лежащей на грани психологии и физиологии. Следуя научной традиции, мы обращали внимание на ту сторону человеческой деятельности, которая выпадала из поля зрения большинства наших предшественников». [16] Нетрудно видеть, что в данном случае Л.Н. Гумилёв превратно толкует мысль Ф. Энгельса. Чтобы убедиться в этом, достаточно ещё раз внимательно перечитать главу о варварстве и цивилизации в книге Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», на которую ссылается Л.Н. Гумилёв.

Исходя из того, что понятие «цивилизация» имеет в своей основе рост товарно-денежных отношений, развитие классового общества и государства, Ф. Энгельс чётко определил закономерный характер формирования цивилизации: «В природе, где также как будто господствует случайность, мы давно уже установили в каждой отдельной области внут-

(83/84)

реннюю необходимость и закономерность, которые пробивают себе дорогу в рамках этой случайности. Но что имеет силу для природы, имеет также силу и для общества. Чем больше какая-нибудь общественная деятельность, целый ряд общественных процессов ускользает из-под сознательного контроля людей, выходит из-под их власти, чем более эта деятельность кажется предоставленной чистой случайности, тем больше с естественной необходимостью пробивают себе дорогу в рамках этой случайности свойственные ей внутренние законы. Такие законы господствуют и над случайностями товарного производства и товарообмена: отдельному производителю и участнику обмена они противостоят как чуждые, вначале даже неведомые силы, природа которых только ещё подлежит тщательному изучению и познанию. Эти экономические законы товарного производства видоизменяются на разных ступенях развития этой формы производства, но в общем и целом весь период цивилизации протекает под знаком их господства. Ещё и теперь продукт господствует над производителями; ещё и теперь всё общественное производство регулируется не согласно сообща обдуманному плану, а слепыми законами, которые проявляются со стихийной силой, в последней инстанции — в бурях периодических торговых кризисов». [17] И подобно тому, как в «Манифесте Коммунистической партии» К. Маркс и Ф. Энгельс беспощадно критиковали капиталистическое общество и присущий ему «„культ” чистогана», так и Ф. Энгельс, заключая свою критику цивилизации, основанной на эксплуатации одного класса другим, показывает бесчеловечный характер этой цивилизации в противовес коллективным отношениям в неэксплуатируемых обществах: «Основывающаяся на этих устоях цивилизация совершила такие дела, до каких древнее родовое общество не доросло даже в самой отдалённой степени. Но она совершила их, приведя в движение самые низменные побуждения и страсти людей и развив их в ущерб всем их остальным задаткам. Низкая алчность была движущей силой цивилизации с её первого до сегодняшнего дня; богатство, ещё раз богатство и трижды богатство, богатство не общества, а вот этого отдельного жалкого индивида было её единственной, определяющей целью». [18]

3. Этнос, будучи коллективом людей, не является, по мнению Л.Н. Гумилёва, неделимым. Многие этносы делились или делятся на племена и роды. Но из этого не следует, что такое деление является непременным свойством этноса или формой, предшествующей его образованию. «Конечно, — пишет он, — можно предположить, что в древности система родов была повсеместной, но даже если это так, то к историческому периоду, когда народы (этносы) возникали на глазах историка, такое допущение не имеет отношения». [19] Однако несомненно, как считает Л.Н. Гумилёв, деление на внутриэтнические единицы всегда было целесообразно и необходимо для поддержания самого этноса, ибо только при этом условии возможна экзогамия. «Деление этноса на племена, — продолжает автор, — несёт функцию скелета, на которую можно наращивать мышцы и тем самым набирать силу для борьбы с окружающей средой». [20]

Но если существование этносов невозможно без их внутреннего деления, то в каком виде оно предстаёт в высокоразвитом обществе, разделённом на классы, как в них восполняется отсутствие родоплеменных групп? Ведь деление на классы функционально не равно делению на

(84/85)

кланы, племена и роды. Поставив перед собой эти вопросы, Л.Н. Гумилёв отвечает: «И действительно, параллельно делению общества на классы, мы обнаруживаем деление этносов на группы, отнюдь не совпадающие с классовыми. Условно их можно назвать „консорциями”». [21]

Желая пояснить свою мысль, автор приводит в качестве примера средневековую Францию, где господствующий класс делился по его словам на ряд таких консорций: 1) феодалы в прямом смысле слова, т.е. держатели ленов, связанные с короной вассальной присягой; 2) рыцари, объединённые в ордена; 3) нотабли, составляющие аппарат королевской власти; 4) высшее духовенство; 5) учёные, например, профессора Сорбонны; 6) городской патрициат. Кроме того, необходимо учитывать и принадлежность каждой такой консорции к политической партии — арманьякской или бургундской. Что касается современного буржуазного общества, то в нём Л.Н. Гумилёв находит другие консорции, но принцип остаётся неизменным. Внутри этноса и помимо классового деления сохраняется для каждой особи деление на людей «своего» и «не своего» круга. Родоплеменные группы и консорции «несут одинаковую функциональную нагрузку, поддерживая единство этноса путём внутреннего разделения». Всё сказанное приводит Л.Н. Гумилёва к заключению: «Внутриэтническое дробление есть условие, поддерживающее целостность этноса и придающее ему устойчивость; оно характерно для любых эпох и стадий развития». [22]

Представляется, что изложенная Л.Н. Гумилёвым теория этноса и этногенеза неисторична, поскольку исходит из презумпции вечности и неизменчивости сущности этноса и не учитывает решающего значения диалектического взаимодействия развития производительных сил и классовой борьбы в истории человечества.

4. Ошибочность концепции Л.Н. Гумилёва связана с его ответом на вопрос: что такое история как наука, каков её предмет? «История, — пишет он, — наука о событиях в их связи и последовательности. Эталоном, которым пользуется историческая наука, является общественный институт, коим может быть государство, племенной союз, религиозная секта, торговая компания (например, Ост-Индская), политическая партия и т.д., словом — любое учреждение в любых веках и у любых народов». [23]

Можно ли согласиться с подобным определением истории как науки? Нет, ибо оно, помимо прочего, безнадёжно устарело. Вспомним определение истории, которое дали К. Маркс и Ф. Энгельс более 120 лет назад. «История, — писали они, — есть не что иное как последовательная смена отдельных поколений, каждое из которых использует материалы, капиталы, производственные силы, переданные ему всеми предшествующими поколениями; в силу этого данное поколение, с одной стороны, продолжает унаследовательную деятельность при совершенно изменившихся условиях, а с другой — видоизменяет старые условия посредством совершенно изменённой деятельности». [24] В трудах К. Маркса и Ф. Энгельса можно встретить определения истории и в иной редакции, но их принципиальное содержание во всех случаях остаётся неизменным. Идеи, содержащиеся в приведённом нами определении, проходят красной нитью через всё написанное основоположниками марксизма-ленинизма по этому вопросу.

К сожалению, увлёкшись конкретно-историческими положениями своей концепции, Л.Н. Гумилёв, видимо, глубоко не вдумался в методо-

(85/86)

логическую сущность исторической науки, так чётко определённую классиками марксизма. Поэтому мы и встречаем у Л.Н. Гумилёва рассуждения такого рода: «Но по мере накопления материала и усиления связей между народами всего земного шара потребность в осмыслении усилилась и возникла потребность в систематизации знаний. Наука XIX в., стоявшая на позициях спекулятивной философии идеализма и его варианта — вульгарного материализма, не справилась с поставленной задачей. Главным препятствием тому было резкое отграничение всего, что относится к человеку, от того, что касается остальной природы…». [25]

Говоря о науке XIX в. и оценивая её в общем отрицательно, автор, по-видимому, недостаточно глубоко осмыслил те определения истории, которые содержатся в трудах классиков марксизма-ленинизма. Этим, вероятно, объясняется и следующее высказывание Л.Н. Гумилёва: «Как мы показали выше, граница между специфически-человеческой и натурально-фаунистической сферами существует, но проходит она не там, где её помещали философы и социологи XIX в.». [26] Известно, однако, что К. Маркс и Ф. Энгельс никогда не отрицали значения природы в истории человеческого общества. Ведь именно они писали ещё в 1845-1846 гг.: «Мы знаем только одну единственную науку, науку истории. Историю можно рассматривать с двух сторон, её можно разделить на историю природы и историю людей. Однако обе эти стороны неразрывно связаны; до тех пор, пока существуют люди, история природы и история людей взаимно обусловливают друг друга». [27]

К. Маркс и Ф. Энгельс утверждают, что история природы и история людей были, есть и всегда будут неразрывно связаны, но что они не тождественны, они выступают не как одна, а как две истории. «Мы здесь, — писали они, — не можем, разумеется, углубляться ни в изучение физических свойств самих людей, ни в изучение природных условий… Всякая историография должна исходить из этих природных основ и тех их видоизменений, которыми они, благодаря деятельности людей, подвергаются в ходе истории». [28]

Не усвоив этого, нельзя понять, где лежит грань, отделяющая взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса от теоретических воззрений такого выдающегося географа, каким был Г.Е. Грум-Гржимайло.

5. Руководствуясь своим пониманием предмета исторической науки, Л.Н. Гумилёв исключает возможность изучения прошлого, настоящего и вероятного будущего человеческого общества, народов и наций, это общество составляющих, одной наукой — историей. По его мнению, смена экономических формаций должна изучаться историческим материализмом; войны, законы, учреждения и т.п. должны быть отнесены к компетенции политической истории; мнения и мысли — к истории культуры; творчество — к филологии; взаимосвязи с природой — к географии и т.п. [29]

«Если прежде, — пишет Л.Н. Гумилёв, — задачей востоковедения было выявление локальных форм внеевропейских культур, то теперь мы вправе ставить вопрос об интерпретации глобальных закономерностей и освоении способов (методики) их исследования». [30] Более того, он пишет, что им «выделяется особая категория закономерностей — историко-географическая, требующая для рассмотрения и изучения особой методики,

(86/87)

совмещающей исторические и географические приёмы исследования». [31]

Главное место в методике, которую рекомендует Л.Н. Гумилёв, отводится дедукции, основанной на кодификации элементарных сведений, расположенных в определённом порядке согласно заданной цели и в условном масштабе, с учётом обстоятельств места и времени. Но что такое «элементарные сведения»? Оказывается, это — «первичные единицы информации», взятые по преимуществу из учебников по истории и географии.

Расположив в нужном порядке этот первичный материал, исследователь должен произвести надлежащий отбор, а пустые места заполнить интерполяциями, т.е. своеобразными изолиниями (подобно изотермам в географии), руководствуясь соображениями каузальной связи событий. Что касается масштаба исследуемых проблем, то здесь возможен один из пяти вариантов:

а) «антропосфера как целое… В этом приближении история смыкается с такими науками, как биология, биогеография, антропология, четвертичная геология… События политической истории и этногенеза слишком мелки» (итак, возможен, оказывается, вариант исторического исследования, в котором история людей ещё не затрагивается);

б) «этносфера». Перед историком мозаика этносов, «группирующихся кучно в супер-этнические скопления, которые принято называть культуры… Здесь история смыкается с палеоэтнографией и этногенезом, этнопсихологией и физической географией»;

в) «история одного народа (этноса)… В этом приближении историку нужна не физическая, а экономическая география»;

г) «отдельная эпоха». Здесь социальные противоречия малозаметны, но отчётливо выступают характеры и судьбы отдельных людей. История смыкается с географическим народоведением, «ибо каждый человек принадлежит к своему этносу и руководствуется свойственными ему обычаями»;

д) «один человек». В этом варианте в качестве вспомогательных наук применимы психология и генетика, но не география». [32]

Мы позволили себе в исключительно сжатой форме напомнить главные моменты методики, предложенной Л.Н. Гумилёвым. Мы не останавливаемся на ряде других методических рассуждений Л.Н. Гумилёва, хотя они не менее любопытны (укажем, для примера, на его совет брать за основу не источники, а «канву событий, отслоенных и очищенных от первичного изложения» [33]). Если вдуматься в рекомендуемую им методику, то может показаться, что смотришь кинолетопись истории исторической науки, раскручиваемую в обратном порядке, не от утопии к науке, а от науки к утопии. Читая работы Л.Н. Гумилёва последнего десятилетия, в которых он всё более активно вторгается в сферу «глобальных» проблем, становится очевидным умножение и усложнение ошибок, уводящих его в сторону от исторических фактов.

Поэтому хочется закончить наши заметки напоминанием о методике исторических исследований, уже давно утвердившейся в нашей науке. В.И. Ленин писал: «…надо попытаться установить такой фундамент из точных и бесспорных фактов, на который можно бы было опираться, с которым можно было бы сопоставлять любое из тех „общих” или „примерных” рассуждений, которыми так безмерно злоупотребляют в некоторых странах в наши дни. Чтобы это был действительно фундамент, необходимо брать не отдельные факты, а всю совокупность относящихся к рас-

(87/88)

сматриваемому вопросу фактов, без единого исключения, ибо иначе неизбежно возникнет подозрение, и вполне законное подозрение, в том, что факты выбраны или подобраны произвольно, что вместо объективной связи и взаимозависимости исторических явлений в их целом преподносится „субъективная” стряпня…». [34]

Именно эта методика действительно может и должна внедряться в среду историков, в том числе и востоковедов, ибо только она в состоянии обеспечить дальнейшее успешное развитие науки истории.

[1] Л.Н. Гумилёв, Г.Е. Грум-Гржимайло как историк Центральной Азии, — «Материалы по этнографии [ВГО]», вып. 1, Л., 1961, стр. 50.

[2] Там же, стр. 51.

[3] Там же, стр. 58.

[4] Л.Н. Гумилёв, Место исторической географии в востоковедных исследованиях, — «Народы Азии и Африки», 1970, №1, стр. 92.

[5] Л.Н. Гумилёв, Г.Е. Грум-Гржимайло как историк Центральной Азии, стр. 54.

[6] Там же.

[7] Л.Н. Гумилёв, Истоки ритма кочевой культуры Срединной Азии, — «Народы Азии и Африки», 1966, №4; его же, О термине «этнос», — «Доклады Географического общества СССР», т. 0, 196.. [Вып. 3. Этнография. Л.: 1967]; его же, Место исторической географии.

[8] Л.Н. Гумилёв, Истоки ритма…, стр. 85, 89, 93, 94.

[9] Там же, стр. 86.

[10] Л.Н. Гумилёв, Истоки ритма…, стр. 86.

[11] Л.Н. Гумилёв, О термине «этнос», стр. 4.

[12] Л.Н. Гумилёв, Место исторической географии, стр. 85.