Б.И. Маршак
Принципы изучения восточной торевтики в работах И.А. Орбели.
Доклад на заседании, посвящённом 100-летию И.А. Орбели, в библиотеке Отдела Востока Эрмитажа 25 февраля 1987 года.
Идеи изучения восточной торевтики в работах И.А. Орбели о восточной торевтике никогда не были изложены систематически. Буклет к выставке, введение к альбому, популярный очерк «Бахрам Гур и Азадэ» к Иранскому конгрессу, популярные статьи в руставелиевском томике. Изложить свои взгляды он мог бы в SPA [A Survey of Persian Art], но и там дан очень короткий текст, почти без сносок, который редакция сочла необходимым дополнить длинными вставками. Иосиф Абгарович явно не хотел подробно писать о торевтике из-за занятости и из-за своей научной добросовестности. Он не был профессиональным археологом или специалистом по истории техники, хотя и придавал технике огромное значение. Чисто технические характеристики изделий, содержащиеся в трудах Иосифа Абгаровича, во многих случаях не подтвердились, и вряд ли он был в них уверен. В разных работах они различны. Специально-техническое изучение торевтики начало набирать силу в 1970-е гг. с помощью новейших научных методов. Именно Иосиф Абгарович определил, как нужно подходить к задаче типологической классификации сасанидского серебра, но сам он в специфически археологические методы не углублялся. Будучи, прежде всего, историком культуры, востоковедом, он использовал все армянские источники, привлекая лично им изученный курдский быт, однако собственно иранские и арабские источники он изучал в основном из вторых рук, хотя «Шатранг» издан им с К.В. Тревер. Всё это при научной добросовестности учёного тормозило его работу.
Почему же идеи Иосифа Абгаровича о восточной торевтике, самые поздние публикации которых вышли полвека тому назад, и сейчас остаются актуальными? Дело в том, что он показал новые пути изучения торевтики, поэтому не только целые статьи, но часто и отдельные строки Орбели определили дальнейшие исследования. Конкретной разработкой тематики занималась К.В. Тревер, соавтор Иосифа Абгаровича по «Сасанидскому металлу», затем В.Г. Луконин, последний, кто мог ещё воспользоваться не только публикациями, но и советами Орбели. Я слышал одну его лекцию, видел его на нескольких семинарах, но тогда речь шла не о торевтике, так что до меня идеи Орбели дошли из его сочинений и в эрмитажных легендах, которых я сейчас касаться не буду.
Временная выставка сасанидских древностей в 1922 г. — первая выставка нашего отдела [Отдела Востока] — показала самостоятельную ценность сасанидского искусства как отрасли восточного искусства. Связи сасанидского искусства с ахеменидским и скифской древностью, византийским и армянским искусством, с позднейшим искусством средневекового Ирана были продемонстрированы путём расширения территориального и временного диапазона. По широте охвата и по вниманию к технике Орбели следовал Якову Ивановичу Смирнову. Однако есть и новые моменты. Главное для Иосифа Абгаровича — не определить вещи, а раскрыть их значение. С помощью текста Фавера Бузанда [Фавстос Буза́нд. арм. Փավստոս Բուզանդ] ставится вопрос о сасанидском
(391/392)
Б.И. Маршак с коллегами из Германии на выставке «Сокровища Приобья». Фотография. 1996. *
(Открыть в новом окне)
[сноска: * В статье опубликованы фотографии из личного архива М.Б. Маршак.]
портрете. Прослеживается взаимосвязь торевтики с другими видами искусства. Ставится любимый вопрос Орбели о неконфессиональных общностях, о сасанидском мире образов, который включает светскую культуру тогдашнего Закавказья и раннеисламского Среднего Востока. Этот вопрос связан со светским интернационалистским мировоззрением Иосифа Абгаровича, со временем, когда он работал. В более поздней работе Орбели отмечал: «Особенно же неосторожными представляются нам попытки определить религиозными признаками свободный от какой-либо символики орнамент». Эти слова очень актуальны в наше время, когда во всём ищут религиозную символику, суфизм и т.д. В отдельных фразах брошюры 1922 г., казалось бы, посвящённой только эмоциально-описательной характеристике звериного стиля, даны акценты, важные для классификации: «Нигде не превзойдённая смелость в трактовке крыльев и хвостов этих чудовищных полуптиц, лёгкость, с которой они как-то вполне естественно и свободно укладываются в тесную классическую форму кругового обрамления, и нигде не превзойдённая строгость пластических форм расцвеченных окрылённых и бескрылых львов с пышно расцветшими хвостами, характеризуют сасанидские памятники и, в подражаниях, живут много столетий». [с. 9] Когда-то мне это казалось чистым красноречием, а теперь я узнаю стиль двух групп вещей: позднесасанидской со строгими грифонами на чаше (их Иосиф Абгарович называет львами, он часто ошибается в деталях) и уже постсасанидской согдийско-хорасанской со «смелыми» сенмурвами на блюде и крылатым верблюдом на кувшине.
Иногда даже ошибки Орбели связаны с существенными для классификации вопросами, он в 1922 г. (но не позднее!) считал едва ли не поддельным Аниковское блюдо с осадой крепости. Оно подлинное, но редчайшее по технике и по разному стилю рельефов и гравировке. Возможность разновременности литья и гравировки Орбели, а позже Р. Харари предполагают в других случаях.
(392/393)
Б.И. Маршак, Р.М. Джанполадян, Б.И. Искандаров, академик АН Таджикской ССР, директор Института истории им. А. Дониша АН Таджикской ССР.
Фотография. Октябрь 1977 г.
Фотография сделана на Пенджикентской базе археологической экспедиции во время Всесоюзной конференции «Культура Средней Азии и Казахстана в эпоху раннего Средневековья»
(Открыть в новом окне)
Они ошиблись, но полезно, что они обратили внимание на такой вариант.
Важны вопросы связей сасанидского искусства с эллинизмом, с Индией и Китаем (связи с Китаем позднее сам Орбели видел лишь в позднесасанидское время). Отмечены варварские подражания сасанидским блюдам. Определён как киликийский ковшик-раковина.
Теперь я читаю эту брошюру с большой пользой, а, когда я лет тридцать назад начинал заниматься торевтикой, казалось, что в ней нет ничего важного. Тогда я ждал окончательных выводов. Теперь интересны и поучительны неожиданные, но оправданные повороты мысли, камни преткновения и реакция на них исследователя.
Через 12-15 лет И.А. Орбели вновь публикует работы по сасанидской торевтике: совместно с К.В. Тревер — введение в «Сасанидский металл» и главу в SPA. В этих работах много общего. Остановлюсь сначала на первой, технические характеристики здесь вернее, хотя неправильно написано, скажем, о сочетании «простой ковки в тонком листе с закреплением в теле блюда отдельных сильно выступающих деталей». Впрочем, мне, получавшему разные консультации от разных мастеров и верившему им, понятно, что не в собственно технической характеристике был собственный вклад исследователя сасанидского искусства. Каким бы способом ни делали вещи, Орбели показал главное: различия в стиле сочетаются с существенными различиями в технике. Надо говорить не об этапах развития сасанидской школы, а о нескольких достаточно независимых друг от друга школах, о значительном своеобразии тех регионов, где они возникли. При этом для Орбели школа и место производства не были синонимами, позднее он писал об определении «места производства или, вернее, технической школы». К этим идеям [он] вновь обратился через 30 лет. В них чувствуется не только Орбели-учёный, но и Орбели-демократ с его уважением к мастеру как работнику, а не только зеркалу идей эпохи.
Интересна идея о влиянии на декор торевтик разных школ других видов художественного ремесла, причём на разные школы влияли разные виды: наскальные рельефы — это самая официальная группа, ткани, вышивки и т.д. Всё это точно увидено учёным, и можно воскликнуть: как раньше не догадались!
Казалось бы, частное открытие перевернуло всю концепцию. Оказалось, что сасанидское искусство не узко придворное, что оно
(393/394)
Б.И. Маршак, З.И. Усманова, Ю.А. Заднепровский, В.Д. Горячева, М.И. Филанович на Советско-французском симпозиуме в Алма-Ате. Фотография 1987.
(Открыть в новом окне)
отражает вкусы и традиции разных регионов Ирана — и, что очень важно, не только Ирана. Читая труды Орбели, узнаёшь многие идеи, окрашивавшие науку 1930-х гг., — теорию пережитков и теорию стадиальности, критику переоценки внешних влияний, социологизм. Однако всё это без тогдашних завихрений. Если в деталях, фактах, которые приведены явно по памяти, есть ошибки, то принципиальные позиции при всей их смелости достаточно выверены. И.А. Орбели видит влияния, но говорит, что они обусловлены способностью принимающей стороны воспринять эти влияния.
Иосиф Абгарович — главным образом историк культуры, но он не избегает и искусствоведческой проблематики, показывая, скажем, пластическую ценность сасанидского звериного стиля. Он очень осторожен, когда речь идёт о символике, скажем, сцен охоты царя. В SPA он писал, что, с одной стороны, это официальное изображение победителя зверей, то есть владыки мира, достойного царить, а с другой стороны, эмоциональное напоминание о волнующих переживаниях феодала-охотника. Мне кажется, что оба аспекта в разной степени проявились в произведениях двух школ. В локализациях И.А. Орбели осторожнее, чем К.В. Тревер. Хотя надо думать, что их взгляды не противоречили друг другу, но всё же бронзовые блюда у него ещё не албанские, а сасанидские блюда с медведями ещё не армянские. В этих работах К.В. Тревер сказались уже настроения 1940-1950-х гг.
Вместе с Р. Эттингхаузеном И.А. Орбели был пионером восточной иконологии. Он рассмотрел в таком плане два сасанидских блюда — с Бахрамом Гуром и Азадэ и блюдо с Хосровом и четырьмя военачальниками. В последнем случае Орбели коснулся темы об официальном царском сасанидском искусстве, которую потом так развил В.Г. Луконин, но больше его привлекало в культуре неофициальное начало в неожиданных сочетаниях с официальными мотивами. Его интересовали сасанидское в исламской или армянско-христианской культурах или, например, арабские благопожелания на грузинской лампаде. В эпическом Бахраме Гуре он показал пере-
(394/395)
Б.И. Маршак и В.И. Распопова в музее Гутенберга. Майнц. Фотография Ноябрь 1992 г.
(Открыть в новом окне)
несённые на сасанидского государя черты бога победы Бахрама (авестийского Веретрагны). Это настоящий иконологический очерк, прослеживающий не только в иконографии, но и в текстах и легендах Ирана, Армении, Грузии весь комплекс царей, связанных с этими не просто одноимёнными персонажами. У Сасанидов даже осколки мифа были перенесены на реального царя.
Кроме этого очерка Орбели не даёт других мифологических толкований, даже когда они, казалось бы, возможны. О ритуалах он пишет тоже скупо, отмечая новогодний ритуал набора воды в кувшин с ожерельем на горле, отразившийся в бусах на горле сасанидского кувшинчика. Зато вдохновенно рассказывает он о ритуализации быта и, прежде всего, быта царей. Отмечает, что сасанидские блюда не так, как официальные скальные рельефы, передают жизнь царей, что, например, инвеститура есть только на одном блюде и на большинстве рельефов.
Касаясь вопроса о двух блюдах раннеисламского времени, учёный писал о китайском влиянии (что справедливо только для орнамента ковра) и давал дату IX-X вв. (по-моему, теперь её можно сузить до начала IX в.).
В статье в SPA И.А. Орбели отметил, что на Аниковском блюде нет алтаря огня и что отражено, скорее всего, какое-то историческое событие. Интересно, что ни с эпосом, ни с зороастризмом он сюжет не сопоставлял. Блюдо с поединком, определённо среднеазиатское, как мы знаем после работ ряда авторов, он связал с курдами. Это неверно, но что-то не вполне сасанидско-персидское Орбели почувствовал уже тогда, до открытий в Средней Азии.
Ошибаясь, будто отсутствуют произведения восточной торевтики XI в., что он объяснял серебряным кризисом, Иосиф Абгарович обратился к произведениям конца XII — XIII в.
Разбор вильгортской чаши вводит круг памятников, связанных с крестоносным движением. Скачущих с копьём воинов с непокрытыми головами Орбели считал на этом основании рыцарями киликийского короля Левона, презревшими армянские обычаи ради западных. Потом воины с непокрытой головой нашлись в Византии. Однако учёный
(395/396)
всё же прав: у вильгортских всадников есть шпоры, рыцарь, преследующий отстреливающегося тюрка, есть и на росписях фрески собора в Аквилее. И.А. Орбели в данном случае привлекло пересечение религиозно-общинных границ: на западе — латинян и с востока — из мира ислама, которое реализовано в традициях и мотивах вильгортской чаши. В этом разборе присутствует множество интересных мыслей и замечаний — и снова синтез без подробного анализа, что и позволило, скажем, Даркевичу не считаться со взглядами Орбели.
Последняя вещь, которую я упомяну, — киликийский ковшик. Монетообразная накладка на дне дала Иосифу Абгаровичу возможность написать иконологический этюд о самосознании киликийского горожанина и его отношении к царским эмблемам. Получилось яркое сопоставление вильгортской чаши с её торжественным кругом идей и ковшика, заказанного шутившим горожанином.
В истории изучения восточной торевтики И.А. Орбели занял важное место наследника Я.И. Смирнова и, опираясь на достижения своего предшественника, начал новый этап. Не доведя до подробной разработки свои принципиально новые идеи, Иосиф Абгарович наметил пути, по которым в дальнейшем пошло исследование восточной торевтики.
^ Литература:
Орбели И.А. Проблема сельджукского искусства // III Международный конгресс по иранскому искусству археологии : доклады (сентябрь 1935 г., Ленинград). М.;Л., 1939.
Орбели И.А. Киликийская серебряная чаша // Эрмитаж: альбом / под ред. М.И. Артамонова. Л., 1964.
Орбели И.А. Памятники армянского зодчества на острове Ахтамар // Орбели И.А. Избранные труды. Т. 1. М., 1968.
Orbeli J. Sāsānian and Early Islamic Metalwork // A Survey of Persian Art / ed. A.U. Pope. Vol. 1. London; New York, 1938.
Публикация М.Б. Маршак
наверх
|